Неточные совпадения
Какое пособие к учению, когда науки не суть таинства, для сведущих латинский
язык токмо отверстые, но преподаются на
языке народном!
Как не потужить, — повторил он, — что у нас нет училищ, где бы науки преподавалися на
языке народном.
Слово твое, живущее присно и вовеки в творениях твоих, слово российского племени, тобою в
языке нашем обновленное, прелетит во устах
народных за необозримый горизонт столетий.
Ибо те, которые были сведущи в
языке латинском, казалось, были уже ограждены от заблуждения, ему неприступны и, что читали, понимали ясно и некриво [Сравнить с ним можно дозволение иметь книги иностранные всякого рода и запрещение таковых же на
языке народном.].
Гарибальди обнял и поцеловал старика. Тогда старик, перебиваясь и путаясь, с страшной быстротой
народного итальянского
языка, начал рассказывать Гарибальди свои похождения и заключил свою речь удивительным цветком южного красноречия...
На этих собраниях, носивших
народный стиль уже по замечательному русскому
языку, присутствовали представители самых разнообразных сект.
Издревле та сторона была крыта лесами дремучими, сидели в них мордва, черемиса, булгары, буртасы и другие язы́ки чужеродные; лет за пятьсот и поболе того русские люди стали селиться в той стороне. Константин Васильевич, великий князь Суздальский, в половине XIV века перенес свой стол из Суздаля в Нижний Новгород, назвал из чужих княжений русских людей и расселил их по Волге, по Оке и по Кудьме. Так летопись говорит, а
народные преданья вот что сказывают...
Немецкая печать лежала на всей городской культуре с сильной примесью
народного, то есть эстонского, элемента.
Языки слышались на улицах и во всех публичных местах, лавках, на рынке почти исключительно — немецкий и эстонский. В базарные дни наезжали эстонцы, распространяя запах своей махорки и особенной чухонской вони, которая бросилась мне в нос и когда я попал в первый раз на базарную площадь Ревеля, в 90-х годах.
Он боялся, что темная голова ребенка не в состоянии будет усвоить картинного
языка народной поэзии.
В газете наряду со сценами из
народного быта печатались исторические и бытовые романы, лирические и юмористические стихи, но главное внимание в ней уделялось фактам и событиям повседневной московской жизни, что на газетном
языке называлось репортажем.
Коренится она в крови и
языке латинских племен: чужими ей по крови и
языку германством и славянством никогда не могла она овладеть до полного уподобления, до перерождения органических тканей души
народной» («По звездам», с. 233).
И охота была Старосмыслову"периоды"сочинять! Добро бы философию преподавал, или занимал бы кафедру элоквенции, [красноречия] а то — на-тко! старший учитель латинского
языка! да что выдумал! Уж это самое последнее дело, если б и туда эта язва засела! Возлюбленнейшие чада
народного просвещения — и те сбрендили! Сидел бы себе да в Корнелие Непоте копался — так нет, подавай ему Тацита! А хочешь Тацита — хоти и Пинегу… предатель!
Он почувствовал, что не отвлеченные верования, а жизненные факты управляют человеком, что не образ мыслей, не принципы, а натура нужна для образования и проявления крепкого характера, и он умел создать такое лицо, которое служит представителем великой
народной идеи, не нося великих идей ни на
языке, ни в голове, самоотверженно идет до конца в неровной борьбе и гибнет, вовсе не обрекая себя на высокое самоотвержение.
Марья Николаевна все время говорила по-русски удивительно чистым, прямо московским
языком —
народного, не дворянского пошиба.
Дарья Михайловна изъяснялась по-русски. Она щеголяла знанием родного
языка, хотя галлицизмы, французские словечки попадались у ней частенько. Она с намерением употребляла простые
народные обороты, но не всегда удачно. Ухо Рудина не оскорблялось странной пестротою речи в устах Дарьи Михайловны, да и вряд ли имел он на это ухо.
То есть, что он птица каган. […птица каган. — По
народным поверьям, вещая (в просторечном
языке арестантов Омского острога — важная) птица.] Громкий залп хохота приветствовал находчивость арестанта.
— Ну, барышня, давайте
языками потреплем. Для дивертисменту. Что за моральный уровень такой у интеллигенции вашей? Прогнившая труха, а не уровень. Старые заслюнявленные словца. В помойку выкинуть эти окурки. Чистота души. На кой она кому нужна? Любовь к страждущим братьям… Чепуха! Долг народу… Ч-чепуха! Сочувствие
народное, «глас
народный». Наплевать!
Он сообщил, между прочим, что несколько барышень-дачниц хотят открыть частную школу. Болгары охотно соглашаются платить, потому что программа предполагается много шире программы
народной школы; особенно почему-то их прельщает, что дети их будут учиться французскому
языку.
В согласность с ним настраивается и подначальный люд. Несутся сердца, задаются пиры и банкеты в честь виновника торжества;
языки без всякого опасения предаются благодетельной гласности; произносятся спичи и тосты; указываются новые невредные источники
народного благосостояния, процветания и развития; выражаются ожидания, упования и надежды, которые, при помощи шампанского, из области упований crescendo [Разрастаясь (ит.).] переходят в твердую и непоколебимую уверенность.
Я знал, что, когда дело было особенной важности, девушки бросали работу и собирались слушать решающие приговоры Елизаветы Николаевны, которая, еще плохо владея русским
языком, тем не менее до тонкости знала весь
народный быт, начиная с крестинных, свадебных и похоронных обрядов, и которой раньше всех было известно, что у садовника Иллариона такой касарецкий (Убитый под Рождество боров), какого никто не видывал.
Был еще какой-то толстый профессор, Бюнеман, который читал право естественное, политическое и
народное на французском
языке; лекций Бюнемана я решительно не помню, хотя и слушал его.
Чтобы не наскучить вам дальнейшими рассказами о моем детстве, не стану подробно описывать вам, как я начал свое учение у одного отставного учителя
народного училища, которого бабушка наняла для меня, как он по временам зашибался и между тем понятливо преподавал мне русский
язык и арифметику, как он успел привить мне любовь к литературе. Восьми лет я уже с жаром декламировал тираду из Дмитрия Донского...
Плод многих годов, бесчисленных опытов — прекрасный плод не награжденных ни славою, ни почестьми бескорыстных трудов великих гениев — созревает; истинное просвещение разливается по всей стране; мы не презираем и не боготворим иностранцев; мы сравнялись с ними; не желаем уже знать кое-как все, а стараемся изучить хорошо то, что знаем;
народный характер и физиономия образуются, мы начинаем любить свой
язык, уважать отечественные таланты и дорожить своей национальной славою.
Характер поэзии Кольцова. Верность и правдивость в изображении предметов. Положительный взгляд на вещи. Присутствие мысли в стихотворениях. Думы. Некоторые черты
народного характера в песнях Кольцова. Сила чувства и выражения.
Язык Кольцова. Заключение.
Язык Кольцова совершенно простой,
народный.
«Свободу!
язык!
народные права!» А мы-то перед ними расстилаемся.
Все эти еретики, говоря каноническим
языком, — все эти секты — не наши, не русские; они возникли и развились не на русской
народной почве, а занесены к нам в разные эпохи из чужих краев и привились к русскому народу, как нечто чуждое и доселе.
Радуясь прекрасному явлению в литературе нашей, как общему добру, мы с большим удовольствием извещаем читателей, что, наконец, словесность наша обогатилась первым историческим романом, первым творением в этом роде, которое имеет
народную физиономию: характеры, обычаи, нравы, костюм,
язык.
После обеда почти всегда он приглашал меня в кабинет, иногда без Казначеева, и толковал со мною о любимых своих предметах: о тождестве
языка русского и славянского, о красотах священного писания, о русских
народных песнях, о порче
языка по милости карамзинской школы и проч. и проч.
Один учитель древних
языков, человек на вид суровый, положительный и желчный, но втайне фантазер и вольнодумец, жаловался мне, что всегда, когда он сидит на ученических extemporalia [Лат. extemporalia — упражнения, состоящие в переводе с русского на латинский и греческий
языки; особенно практиковались в гимназиях в бытность Д. А. Толстого министром
народного просвещения (1866—1880) и до самой его смерти в 1889 г.